Александр Розов (alex_rozoff) wrote,
Александр Розов
alex_rozoff

Categories:

Пол Мейсон в роли Капитана Очевидность: о расползающихся дырах капитализма в XXI веке.

Пол Мейсон - https://en.wikipedia.org/wiki/Paul_Mason_(journalist) - персонаж, широко известный в политических, экоономических и репортерских кругах Британии, и вообще англоязычных стран. Известен он , в частности, тем, что, хотя порой придерживается эпатажных или ошибочных суждений, но никогда не поддерживает очевидно абсурдные или противоречивые позиции - даже ради получения политического результата. С этим связан, например, анти-католический скандал, устроенный им в начале 2020 года. В условиях наметившегося тактического союза между британскими лейбористами и католической церковью, Пол Мейсон заявил: "Я не хочу, чтобы политика лейбористов в отношении репродуктивных прав была продиктована Ватиканом... Я провел свои первые годы в Лейбористской партии, борясь с антиабортаторами именно по этому вопросу. Не должно быть места женоненавистническому бандитизму Ватикана в трудовой политике".
Создать скандал всего парой фраз - причем железно обоснованных, в духе Капитана Очевидность - это социально-научная, политическая и журналистская фишка Пола Мейсона.
Например, его статья https://www.socialeurope.eu/postcaptalism-unbearable-unrealism (25 февраля 2019) начинается словами: "То, что характеризует настоящий момент в истории, - это распространенное чувство нереализма среди элит. Официальные беседы больше не используются в качестве руководства к действию, законы не применяются, а правила игнорируются... Впервые в истории промышленного капитализма крупная экономика в мирное время накапливает долговую кучу, которая не имеет реалистичного способа сокращения".
Интересная подборка статей Пола Мейсона есть тут:
https://www.ipg-journal.io/ipg/avtory/avtor/pol-meison/
Но конкретно сейчас хочется заняться одной его концептуальной статьей, опубликованной 5 лет назад (17 июля 2015).
Оригинал: The end of capitalism has begun
https://www.theguardian.com/books/2015/jul/17/postcapitalism-end-of-capitalism-begun
Перевод: Конец капитализма уже начался. Что дальше?
https://ideanomics.ru/articles/4476
Очень важно, что 5 лет назад Пол Мейсон показал неизбежность некоторых глобальных процессов, которые происходят сейчас и ошибочно интерпретируются некоторыми экономистами, как трагическое следствие форс-мажора - т.н. "пандемии COVID-19". Системный взгляд показывает, что "пандемия" стала лишь поводом, прикрытием или попыткой оправдания, но не причиной.
Ниже я процитирую несколько расширенных тезисов из этой статьи Пола Мейсона (разбивка и нумерация моя).

1. Посткапитализм стал возможен из-за трех фундаментальных перемен, которые принесли миру информационные технологии в последние 25 лет.
Во-первых, они снизили потребность в труде, размыли границы между работой и свободным временем и ослабили связь между работой и оплатой труда. Грядущая волна автоматизации, которая сейчас затормозила из-за того, что наша социальная инфраструктура не может справиться с ее последствиями, кардинально снизит объем требуемой работы — требуемой не только, чтобы выжить, но и чтобы обеспечить всем достойное существование.
Во-вторых, информация разъедает способность рынка правильно формировать цены. Дело в том, что рынки строятся на дефиците — а информация сейчас в избытке. Защитный механизм этой системы — формирование монополий, гигантских технологических компаний, причем в масштабе, невиданном в последние 200 лет. Однако они не смогут просуществовать долго. Такие фирмы строят бизнес-модели и повышают свою стоимость, приватизируя информацию, производимую обществом, и поэтому их корпоративное здание хрупко — оно находится в противоречии с самой базовой потребностью человечества: свободно пользоваться идеями.
В-третьих, мы наблюдаем спонтанный рост совместного производства: появляются товары, услуги и организации, которые больше не следуют диктату рынка и менеджерской иерархии. Крупнейший информационный продукт в мире – Wikipedia – создается добровольцами бесплатно, что упраздняет бизнес энциклопедий и предположительно лишает рекламную индустрию доходов в размере $3 млрд в год.

2. В нишах и ямах рыночной системы огромные части экономики начинают двигаться в другом ритме. Параллельные валюты, банки времени и самоуправляемые пространства множатся повсюду, хотя экономисты их почти не замечают. И часто это прямое следствие развала старых структур в посткризисном мире.
Но эту новую экономику находят только те, кто ее тщательно ищут. В Греции, когда народные некоммерческие организации стали искать кооперативы по организации питания, альтернативных производителей, параллельные валюты и местные системы обмена, они обнаружили более 70 значительных проектов и сотни более мелких инициатив, от совместной езды на машине до бесплатных детских садов. Для мейнстримной экономической науки это редко представляется экономической активностью. Но эти коллективы торгуют, пусть и неэффективно, валютой посткапитализма: свободным временем, сетевой активностью и бесплатными вещами. Кажется, на такой слабой, неофициальной и даже опасной вещи нельзя построить настоящую альтернативу глобальной системе. Но так же относились к деньгам и кредиту в XIV веке.
Новые формы владения, кредитования, новые юридические контракты: за 10 лет возникла целая бизнес-субкультура, которую медиа окрестили «экономика обмена». Я уверен, что это путь к выходу — но только если эти микропроекты будут лелеять, продвигать и защищать, если работа правительств кардинально изменится. И должно измениться наше отношение к технологии, к собственности и к труду. Чтобы, создавая элементы новой системы, мы могли сказать себе и другим: «Это уже не просто мой механизм выживания, способ скрыться от неолиберального мира — это новый способ жить, формирующийся сейчас».

3. Кризис 2008 года снизил на 13% общемировое производство и на 20% — глобальную торговлю. Глобальный рост стал отрицательным — а ведь рост меньше 3% в год и так считается рецессией. На Западе возникла депрессия более долгая, чем в 1929-1933 годах, и даже сегодня масса экономистов тревожатся по поводу возможной долгосрочной стагнации.
Пока из решений предлагаются жесткая экономия плюс избыток денежных средств. Но это не работает. В наиболее пострадавших странах разрушена пенсионная система, пенсионный возраст поднимается до 70 лет, а образование приватизируется настолько, что выпускников ждет перспектива пожизненного долга. Услуги разваливаются, инфраструктурные проекты останавливаются.
Даже сегодня многие люди не понимают истинный смысл этой «жесткой экономии». Это не восемь лет сокращения издержек, как в Британии, это даже не та социальная катастрофа, которая случилась с Грецией. Это означает снижение зарплат, социальных выплат и качества жизни на Западе в течение десятилетий, пока они не сравняются с растущими стандартами жизни среднего класса в Китае и Индии.
Между тем в отсутствие альтернативной модели складываются условия для нового кризиса. Реальные зарплаты упали или стагнируют в Японии, на юге еврозоны, в США и Британии. Вновь сложилась теневая банковская система, теперь она обширнее, чем в 2008 году. А 1% самых богатых становится еще богаче. Неолиберализм превратился в систему, запрограммированную на постоянные катастрофические провалы. Сломалась 200-летняя схема промышленного капитализма, при которой экономический кризис порождает новые формы технологической инновации, выгодные для всех. Прежде сила организованного труда вынуждала предпринимателей и организации больше не возрождать устаревшие бизнес-модели, а придумывать новые формы капитализма. Сегодня со стороны рабочей силы такого давления нет.

4. Во время и сразу после Второй мировой экономисты рассматривали информацию исключительно как «общественное благо». Правительство США даже постановило, что нельзя извлекать прибыль из патентов — только из самого производственного процесса. Потом мы начали понимать интеллектуальную собственность. В 1962 году экономический гуру Кеннет Эрроу сказал, что в свободной рыночной экономике цель изобретения — создание прав интеллектуальной собственности.
И это проявляется во всех моделях цифрового бизнеса: монополизировать и защитить данные, захватить свободно обращающиеся социальные данные, созданные благодаря взаимодействию пользователей, направить коммерческие силы в те области производства данных, которые раньше были некоммерческими, выискивать прогностическую ценность в существующих данных — главное, чтобы никто, кроме корпорации, не мог воспользоваться этими результатами. А это, с другой стороны, означает, что экономика, построенная на полном использовании информации, нетерпима к свободному рынку и абсолютным правам интеллектуальной собственности.

5. Последние 25 лет экономика пыталась справиться с этой проблемой: все мейнстримовые экономические теории опираются на состояние дефицита, но самая динамичная сила в нашем мире — это сила изобилия, которая хочет быть свободной. Я видел попытки экономистов и бизнес-гуру сформулировать рамки, в которых будет понятно экономическое развитие, основанное на изобилии принадлежащей всему обществу информации. Но вообще-то их уже придумал один экономист XIX века. Его звали Карл Маркс.
Левые интеллектуалы 1960-х признают, что один текст Маркса «подрывает все серьезные мыслимые до сих пор интерпретации Маркса». Этот текст называется «Фрагмент о машинах». В нем Маркс воображает экономику, где главная роль машин — производить, а главная роль людей — надзирать за ними. В такой экономике главной производительной силой будет информация. Производительная сила автоматизированного ткацкого станка, телеграфа или парового локомотива не зависела от количества труда, затраченного на их производство. Она зависела от состояния знаний в обществе. Организация и знания вносили больший вклад в производительную силу, чем работа по изготовлению машин и управлению ими.
Это революционное заявление. Оно предполагает, что как только знание становится производительной силой, главный вопрос уже не в том, как соотносятся прибыль и зарплаты, а в том, кто контролирует «силу знания». В экономике, где машины выполняют большую часть работы, знание, запертое внутри машин, должно стать «социальным», писал Маркс. Он представлял «идеальную машину», которая существует вечно и не стоит ничего. Такая машина не добавляет издержек в процесс производство и быстро снижает цену, прибыльность и трудозатраты во всем, к чему прикасается... Маркс считал, что существование такого феномена покончит с капитализмом.

6. Сегодня все общество — фабрика. Мы все участвуем в создании и воссоздании брендов, норм и институтов, нас окружающих. В то же самое время коммуникационные сети, необходимые для ежедневной работы и извлечения прибыли, переполняются общим знанием и недовольством. Сегодня эту сеть нельзя «ни замолчать, ни распустить».
Да, правительства могут закрыть Facebook, Twitter, даже интернет и мобильные сети целиком — что парализует экономику. И они могут хранить и отслеживать каждый килобит информации, который мы производим. Но они не могут заново восстановить иерархичное, управляемое пропагандой и невежественное общество пятидесятилетней давности, если только они — как Китай, Северная Корея или Иран — не откажутся от ключевых аспектов современной жизни. Это, как говорил социолог Мануэль Кастельс, все равно что деэлектрифицировать страну.

7. Как же нам представить грядущий переход? Единственная внятная параллель — замена феодализма капитализмом, и благодаря работе эпидемиологов, генетиков и специалистов по статистике мы знаем о нем сейчас гораздо больше, чем 50 лет назад, когда об этом переходе рассуждали только представители социальных наук. Первое, что нужно понять — разные режимы производства выстроены вокруг разных вещей. Феодализм как экономическая система строился на обычаях и законах по поводу «обязательства», «повинности». Капитализм был выстроен вокруг феномена чисто экономического: рынка. Исходя из этого, можно предсказать, что посткапитализм будет не просто новой формой сложного рыночного общества. Но пока можно увидеть лишь самые примерные наброски того, каким он будет.
Я не ухожу от вопроса: общие экономические параметры посткапиталистического общества, например, в 2075 году можно набросать уже сейчас. Но если такое общество строится не на экономике, а на освобождении человека, то в нем начнутся непредсказуемые сейчас процессы.

8. Феодальная модель сельского хозяйства столкнулась сначала с экологическими ограничениями, а потом с огромным внешним шоком — «Черной смертью». После этого случился демографический шок: слишком мало работников для обработки земли, в результате чего их зарплаты выросли, а старую систему повинностей становится трудно реализовать. Дефицит труда также привел к технологическим инновациям. Новые технологии, спровоцировавшие подъем торгового капитализма, стимулировали коммерцию (печать и бухгалтерия), рост товарного богатства (горнорудное дело, компас, быстрые корабли) и производительность (математика и научный метод).
Все это время присутствовала вещь, казалось бы, случайная для старой системы — деньги и кредит — но ставшая основой новой системы. При феодализме многие законы и обычаи строились на игнорировании денег, а кредит на высшей стадии феодализма считался греховным. Поэтому когда деньги и кредитование прорвались сквозь ограничения и создали рыночную систему, это выглядело революцией.

9. Сегодня капитализм разъедается информацией. Большинство законов об информации оговаривают право корпораций держать ее у себя, право государств иметь к ней доступ, но равнодушны к правам граждан. Сегодня информационные технологии — это эквивалент печатного станка и научного метода 500 лет назад, и они перетекают в другие технологии, от генетики до здравоохранения, от сельского хозяйства до кино, быстро снижая издержки.
Современный эквивалент долгой стагнации позднего феодализма — все откладываемый взлет третьей промышленной революции: вместо того, чтобы быстро автоматизировать труд, уничтожая само его существование, мы продолжаем создавать никчемные и низкооплачиваемые рабочие места. И многие экономики стагнируют.
Каким будет новый источник легкодоступного богатства? Это не совсем богатство: это «экстерналии» — бесплатные вещи и высокое благосостояние, генерируемое сетевым взаимодействием. Это подъем нерыночного производства, распространение информации, которая никому не принадлежит, пиринговых сетей и предприятий без начальников.

10. Внешние шоки наших дней очевидны: истощение запасов энергии, климатические перемены, старение населения и миграция. Они меняют характер капитализма — из-за них он становится недееспособным в долгосрочной перспективе. Они пока еще не произвели эффекта, подобного «Черной смерти», но как мы видели в Новом Орлеане в 2005 году, чтобы уничтожить социальный порядок и инфраструктуру в финансово сложном и бедном обществе, не нужно бубонной чумы.

(конец цитирования).
...Такие дела.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 124 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →